на обнимала их глазами и руками,
  лакомка, плутовка, душечка... Господи, я готов был ее съесть!
   Детское очарование подобно музыке; оно вернее проникает в сердце, чем
  та, которую исполняли мы. Самые надменные люди смягчаются; становишься
  ребенком сам, забываешь на миг свою гордость и сан. Мадемуазель де Терм
  улыбнулась ласково моей Глоди, поцеловала ее, усадила к себе на колени,
  взяла ее за подбородок и, переломив сухарь, сказала: "Дай сюда ротик,
  поделимся... - и сунула тот кусок, что побольше, в круглую печурку. Тут
  я от восторга закричал во все горло:
   - Да здравствует добрая красавица, цветок Невера!
   И на своей свирели сыграл веселый напев, который прорезал воздух, как
  звонкоголосая ласточка.
   Все хохочут, оборотясь ко мне; а Глоди бьет в ладоши и кричит:
   - Дедушка!
   Господин д'Ануа называет меня по имени:
   - Это наш чудак Брюньон...
   (Он в этом смыслит, как-никак. Не меньший, чем я сам, чудак.)
   Он подзывает меня знаком. Я подхожу с моей свирелью, бойко поднимаюсь
  по лестнице и кланяюсь...
   (С учтивой речью, шляпу сняв, -
   Недорого стоит, и будешь здрав...)
   ...кланяюсь направо и налево, кланяюсь вперед и назад, кланяюсь каж-
  дому и каждой. А тем временем скромным оком озираю барышню, подвешенную
  в своих широких фижмах (точь-в-точь колокольный язык); и, раздевая ее
  (мысленно, разумеется), смеюсь тому, какая она маленькая и голенькая,
  под наверченными на нее фалборками, Она была высокая и стройная, кожей
  слегка смугла, пудрой совсем бела,