тал мне за нее тридцать шесть ду-
  катов, а за ту - три.
   Вечером мы поехали обратно. Дорогой, чтобы позабавить спутников, я им
  рассказал, как однажды господин герцог Бельгард приехал в Кламси постре-
  лять птиц. Добрый вельможа ничего не видел в четырех шагах. На моей обя-
  занности лежало, когда он стрелял, сбрасывать вниз деревянную птицу и
  вместо нее, быстро и ловко, подносить другую, подстреленную в самое
  сердце. Все очень смеялись, и вслед за мной всякий, в свою очередь, по-
  ведал какую-нибудь занятную штуку про наших господ. Уж эти знатные гос-
  пода! Когда они царственно скучают в своем величии, ах, если бы они зна-
  ли, до чего они нам смешны!
   Но свой рассказ про медальон я предпочел преподнести своим домашним
  взаперти. Прослушав его, мой Флоримон стал меня горько попрекать, что я
  так дешево продал, как свою, итальянскую работу, раз они так высоко оце-
  нили и так щедро оплатили ту, что была итальянской только по прозвищу. Я
  ответил, что потешаться над людьми я согласен, но обжуливать их - нет!
  Он горячился, спрашивал меня в сердцах, какая мне корысть в том, чтобы
  веселиться за собственный свой счет. Чтоб люди казались нам смешны, не
  стоит платить из своей мошны.
   Тогда Мартина, моя славная дочка, сказала весьма мудро:
   - Такие уж мы все у нас в семье, Флоримон, от мала до велика, всегда
  всем довольны, речи наши вольны, и своим речам всякий смеется сам. И ты,
  мой друг, не жалуйся! Ведь только поэтому и ты по сей день не рогат, как
  олень. Мне так забавно