это то, что за обедом, перед миской с
  жирными красными бобами, сваренными в вине с ломтиками солонины (даже
  сейчас, вспоминая об этом, я плачу от сожаления), у меня не хватило сил
  разинуть челюсти. Я думал с тоскою в сердце:
   "Дело ясно, я погиб. Аппетит умер. Это начало конца..."
   Ну что ж, приведем по крайней мере в порядок наши дела. Если я умру
  здесь, эти разбойники-старшины сожгут мой дом, потому что, дескать (вот
  вздор!), другие от него заразятся. Совершенно новехонький дом! До чего
  же люди злы или глупы! Уж лучше я на гноище подохну. Мы их проведем! Не
  будем терять времени...
   Я встаю, надеваю самое старое мое платье, беру несколько хороших
  книг, добрые изречения, галльские скоромные повестушки, римские апофтег-
  мы, "Золотые слова Катона", "Вечеринки" Буше и "Нового Плутарха" Жиля
  Коррозе; сую их в сумку вместе со свечкой и с краюхой хлеба; отпускаю
  подмастерьев, запираю дом и храбро отправляюсь на свой кута [10], за го-
  родом, пройдя последний дом, на Бомонской дороге. Жилье невелико. Лачу-
  га. Сарайчик, куда складывают орудия, в нем старый сенник и дырявый
  стул. Если все это и сожгут, беда невелика.
   Едва я туда добрался, как защелкал клювом, словно ворон. Меня жгла
  лихорадка, в боку кололо, а нутро сводило так, словно оно выворачивалось
  наизнанку... Ну, и что же я сделал, добрые люди? О чем я вам поведаю? О
  каких героических деяниях, о каком бестрепетном челе, противопоставлен-
  ном, по примеру великой римской публики, враждебной судьбе