ого доброго господина Буше и напал на
  такую славную, хрусткую и золотистую... боже мой милостивый! что разра-
  зился хохотом. Я говорил себе:
   - Это глупо. Да перестань же смеяться. Ты себе навредишь...
   Какое там! Я переставал смеяться, только чтобы поорать, а орать -
  чтобы посмеяться. И вот я ору и хохочу... Чума посмеивалась тоже. Ах,
  милый мой ты голубчик, ну и орал же я, ну и хохотал же я!
   Когда рассвело, я был годен для кладбища. Я уже не держался на ногах.
  Я подполз на коленях к единственному окошку, выходившему на дорогу. Пер-
  вого же встречного я окликнул голосом треснувшего горшка. Чтобы меня по-
  нять, ему не требовалось и расслышать. Он взглянул на меня и бросился
  удирать, осеняя себя крестным знамением. Не прошло и четверти часа, как
  я имел честь увидеть возле моего дома двух стражей; и мне было запрещено
  переступать порог оного. Увы, я об этом и не помышлял! Я попросил, чтобы
  сходили за моим старым приятелем, мэтром Пайаром, нотариусом, в Дорнеси,
  дабы я мог изъявить свою последнюю волю. Но они так трусили, что боялись
  даже звука моих речей; и мне кажется, честное слово, что из страха перед
  чумой они затыкали себе уши!.. Наконец, один храбрый малыш, "овчий сто-
  рож" (славная душа!), - который питал ко мне расположение, потому что я
  застал его както раз объедающим мои вишни и сказал ему: "Эй ты, дроздок,
  пока ты там, нарви и на мою долю", - подкрался к окну, послушал и крик-
  нул:
   - Господин Брюньон, я сбегаю!
   ...Что произошло потом, мне было бы