весьма трудно вам рассказать. Я
  помню, что много долгих часов, валяясь на сеннике, в жару, я высовывал
  язык, как теленок... Щелкание бича, бубенцы на дороге, низкий, знакомый
  голос... Я думаю: "Пайар приехал"... Пытаюсь подняться... О, силы небес-
  ные! Мне показалось, будто на затылке у меня святой Мартын, а на крестце
  Самбер. Я сказал себе: "Навались хоть Бассвильские скалы, ты должен
  встать..." Я хотел непременно, видите ли, оформить (за ночь я успел все
  это обдумать) некое распоряжение, статью в завещании, которая позволяла
  бы мне увеличить долю Мартины и ее Глоди так, чтобы мои четыре сына не
  могли этого оспорить. Я высовываю в окно свою голову, которая весила
  больше, чем Генриетта, наш большой колокол. Она поникала то вправо, то
  влево... Я вижу на дороге две милых толстых физиономии, которые испуган-
  но таращат глаза. Это были Антуан Пайар и кюре Шамай. Эти верные друзья,
  дабы застать меня в живых, прилетели, как молния. Надо сознаться, что,
  когда они меня увидели, их пламя начало коптить. Желая, очевидно, лучше
  окинуть взглядом картину, и тот и другой отступили на три шага. И этот
  проклятый Шамай, чтобы придать мне бодрости, твердил мне:
   - Господи, до чего ты плох! Ах, бедный ты мой! Ну, и плох же ты, вот
  уж плох... Плох, как желтое сало.
   Я им говорю (веявшее от них здоровье, наоборот, укрепляло мои жизнен-
  ные силы):
   - Что же вы не заходите? жарко.
   - Нет, спасибо, нет, спасибо! - Здесь нам очень хорошо.
   Продолжая отступать, они окопались