лился; растянувшись во весь рост, я глядел на небо с
  его звездными гроздьями, разинув рот, словно ждал, что которая-нибудь из
  звезд капнет мне под самый нос. Июльская ночь пела Песнь песней.
  Хмельной сверчок кричал, кричал, кричал, не щадя себя. Голос святого
  Мартына прозвонил двенадцать, а может быть, и четырнадцать, а может
  быть, и шестнадцать (во всяком случае, это был необычный звон). И вдруг
  звезды, звезды в высоте и звезды моего сада вступили в перезвон... О бо-
  же, что за музыка! У меня разрывалось сердце, а уши гремели, как стекла
  в грозу. И я видел из ямы своей возрастающим Иессеево древо: виноградную
  лозу, совсем прямую, всю оперенную листьями, подымающуюся у меня из чре-
  ва; и я подымался вместе с ней; и меня сопровождал весь мой поющий сад;
  на самой верхней ветке висящая звезда плясала, как потерянная; и, заки-
  нув голову, чтобы ее видеть, я лез ее сорвать, голося во все горло:
   Смотри, шашла,
   Чтоб ты не ушла.
   Смелей, Кола!
   Она сплела!
   Богу хвала!
   Карабкался я, надо полагать, добрую часть ночи. Ибо распевал я нес-
  колько часов кряду, как мне потом сказывали. Распевал я всяческое, ду-
  ховное и светское, и De profundis [15], и эпиталамы, и ноэли, и Laudate
  [16], фанфары и танцы, назидательные стихи и вольные песенки, и при этом
  играл на рылях и на волынке, бил в барабан и трубил в рог. Всполошенные
  соседи держались за животики и говорили:
   - Ну и труба! Это Кола душу отдает. Он с ума спятил, он с ума спятил!
   На следующий день,