ссказывают, я уважил солнце. Я не оспаривал у
  него чести встать первым! Было за полдень, когда я проснулся. Ах, с ка-
  ким удовольствием я увидел себя, друзья мои, на своем гноище! Не то,
  чтобы постель была мягка или чтобы у меня чертовски не болели бока. Но
  как приятно сознавать, что у тебя еще есть бока! Как? Ты еще здесь,
  Брюньон, милый мой друг? Дай-ка, я тебя расцелую, сынок! Дай, пощупаю
  это тело, эту славную мордашку! Это действительно ты. Как я рад! Если бы
  ты меня покинул, никогда бы я, Кола, не утешился. Привет тебе, мой сад!
  Дыни мои смеются от удовольствия. Зрейте, голубушки. Но мое созерцание
  нарушают два болвана, которые орут через забор:
   - Брюньон! Брюньон! Помер ты или нет?
   Это Пайар и Шамай, которые, ничего больше не слыша, сокрушаются и
  уже, должно быть, превозносят на дороге мои усопшие добродетели. Я встаю
  (ай, проклятые бока!), подхожу тихонько, высовываю вдруг голову в окошко
  и кричу:
   - Куку, вот и он! Они подскакивают, как рыбы.
   - Брюньон, ты не умер? Они плачут и смеются от радости. Я кажу им
  язык:
   - Жив курилка...
   Поверите ли вы, что эти изверги продержали меня две недели взаперти в
  моей башне, пока не уверились, что я совсем здоров! Справедливость велит
  мне добавить, что они не оставляли меня ни без манны, ни без скальной
  воды (я разумею Ноеву воду). Они даже завели обычай являться поочередно
  посидеть у меня под окном, дабы сообщить мне последние новости.
   Когда я, наконец, мог выйти, кюре Шамай сказал мне: