орядком стеснял, болеешь о нем, болеешь о себе, жалко и себя и
  его... Любишь его, прости господи...
   Пришел я на следующий день, в сумерки. С первого же взгляда я увидел,
  что великий ваятель хорошо поработал. Сквозь истертый полог истрескав-
  шейся кожи трагически проступало лицо смерти. Но еще более верным знаком
  конца было для меня то, что, увидав меня, она сказала:
   - Бедный ты мой, ты не слишком устал? При этих добрых словах, которые
  всего меня передернули, я подумал:
   "Дело ясное. Старушке конец. Она подобрела".
   Я сел возле нее и взял ее за руку. Она была так слаба, что не могла
  говорить, и благодарила меня взглядом за то, что я пришел. Чтобы ее под-
  бодрить, стараясь шутить, я рассказал, как я оставил с носом чересчур
  нетерпеливую чуму. Она ничего об этом не знала. Это настолько ее взвол-
  новало (этакий я косолапый!), что она лишилась чувств, чуть душу не от-
  дала. Когда она пришла в себя, к ней вернулся ее язычок (слава тебе,
  господи!) и вернулась злоба. И вот она принимается, запинаясь и лепеча
  (слова не желали выходить или выходили не такие, как она хотела; тогда
  она злилась), и вот она принимается меня допекать, говоря, что это стыд,
  что я ничего ей не сказал, что я бессердечный человек, что я хуже соба-
  ки, что, как вышеназванная, я заслужил того, чтобы околеть от рези
  один-одинешенек на своем гноище. И еще всякими другими ласковыми словами
  наградила она меня. Ее старались успокоить. Мне говорили:
   - Уйди ты! Ты не видишь, ты ее волнуешь.