лнуешь. Выйди на минуту!
   Но я рассмеялся, нагнувшись к ее кровати, и сказал:
   - В добрый час! Я тебя узнаю! Есть еще надежда.
   Ты все такая же злая...
   И, взяв в свои большие ладони ее голову, ее старую, трясущуюся голо-
  ву, я от всего сердца поцеловал ее дважды, в обе щеки. И она опять зап-
  лакала.
   И вот мы остались, спокойно и молча, совсем одни в комнате, где в
  стене жучок-часовщик отстукивал сухое тиканье предсмертных минут. Все
  остальные вышли в соседний покой. Она тяжело дышала, и я увидел, что ей
  хочется говорить.
   Я сказал:
   - Ты, старушка, не утомляй себя. За двадцать пять лет обо всем пере-
  говорено. Понимаешь друг друга без слов.
   Она сказала:
   - Ничего не переговорено. Мне надо сказать. Кола; иначе рай... куда я
  не попаду...
   - Попадешь, попадешь, - говорю.
   - ...Иначе рай будет для меня горше адской желчи. Я была с тобой, Ко-
  ла, резка и бранчлива...
   - Да нет же, да нет же, - говорю. - Чуточку кислоты только полезно.
   - ...Ревнива, вспыльчива, сварлива, груба. Своим дурным настроением я
  наполняла весь дом; и чего я только с тобой не выделывала...
   Я похлопал ее по руке:
   - Ничего. У меня кожа толстая.
   Она продолжала чуть слышно:
   - Но это потому, что я тебя любила.
   - А я и не знал! - сказал я, смеясь. - Что ж, у всякого своя манера.
  Но отчего ж ты мне не сказала? Догадаться было не так-то легко.
   - Я тебя любила; а ты меня не любил. Поэтому ты был добрый, а я была
  злая; я тебя ненавидела за то, что ты меня не любишь;