тебе было все
  равно... У тебя был твой вечный смех, Кола, тот же самый, что и сей-
  час... Боже мой, и настрадалась же я из-за него! Ты в него закутывался,
  как от дождя; и сколько я ни проливалась дождем, никогда-то мне не уда-
  валось промочить тебя, разбойник. Ах, как ты мне делал больно! Много
  раз, Кола, я готова была помереть.
   - Женушка ты моя, говорю, ведь я же не люблю воды.
   - Вот ты опять смеешься, мошенник!.. Что ж, это хорошо. Смех согрева-
  ет. Вот сейчас, когда земляной холод поднимается у меня по ногам, я
  чувствую всю цену твоему смеху; ссуди меня твоим плащом. Смейся вволю,
  милый мой; я на тебя больше не сержусь; а ты, Кола, прости меня.
   - Ты была хорошая жена, - сказал я, - честная, стойкая и верная. Мо-
  жет быть, не каждый день ты была так уж мила. Но никто не совершенен;
  это было бы неуважением к тому, там, в небесах, кто один совершенен, го-
  ворят (сам я не видал). И в черные часы (не в ночные часы, когда все
  кошки серы, а в годы бед и тощих коров) ты была совсем уж не так безоб-
  разна. Ты была храброй, ты ни разу не отфыркнулась от работы; и твоя уг-
  рюмость казалась мне почти прекрасной, когда ты обращала ее против злой
  судьбы, не отступая ни на шаг. Но не будем больше мучиться прошлым. Дос-
  таточно того, что мы его раз снесли, не споткнувшись, не крикнув, не
  заклеймив себя стыдом. Что сделано, то сделано, и этого не переделаешь.
  Ноша сложена наземь. И теперь дело хозяина взвесить ее, если ему угодно.
  Нас это уже не касается.