бросился туда и застал мою бедную ласточку,
  которая, со сдавленным горлом, силясь разжать ручонками душивший ее
  узел, вся красная и горячая, взывала о помощи растерянными глазами и би-
  лась, как раненая птичка.
   Что это была за ночь, я не могу рассказать. Еще и сейчас, когда меня
  от нее отделяют пять полных дней, стоит мне вспомнить, как у меня ноги
  подкашиваются; я должен сесть. Ух, дайте перевести дух... Неужели же
  есть в небе хозяин, которому нравится мучить эти маленькие создания,
  чувствовать, как под его пальцами хрустят эти хрупкие шейки, видеть, как
  они мечутся, и сносить их удивленно-укоризненные взгляды! Я понимаю, что
  можно дубасить старых ослов, вроде меня, делать больно тому, кто спосо-
  бен защититься, здоровенным дядям, коренастым теткам. Если тебе приятно,
  когда мы орем, изволь, господи боже, попробуй! Человек - твое подобие.
  Что ты, как и он, не всякий день бываешь добр, что ты взбалмошен, кова-
  рен, любишь иной раз навредить из желания разрушить, испытать свою силу,
  от избытка крови, потому что ты не в духе или просто от нечего делать, -
  это меня в конце концов не так уж удивляет. В наши года мы за себя пос-
  тоим; когда ты нас изводишь, мы это умеем тебе сказать. Но выбирать себе
  мишенью этих бедных ягняток, у которых, пожми им нос, закапает молоко,
  это, брат, ни-ни! Это уж слишком, этого мы не допустим! Бог или король,
  кто так поступает, тот превышает свою власть. Мы тебя предупреждаем,
  всевышний, если ты вздумаешь продолжать, мы очень