рия дева, пока не узнаю, что вы с
  ней решили сделать и должна она или не должна поправиться. А только она
  поправится ей-же-ей, я этого хочу. Я этого хочу, хочу и хочу; сказано, и
  конец.
   Но, по-видимому, это не совсем еще было сказано; потому что, сказав,
  она начинала сызнова. Ну и духу же в ней было! А я-то думал, что она
  вот-вот испустит последний! Если это был последний, то и здоровенный же
  он был... Брюньон, скверный человек, ты смеешься, тебе не стыдно? Что ж
  делать, милые друзья? Таков уж я. Я могу смеяться и все-таки страдать;
  зато французу для смеха и страданье не помеха. И, плачет он или хохочет,
  он прежде всего видеть хочет. Да здравствует Janus bifrons [18] с вечно
  открытыми глазами!..
   Итак, мне было вовсе не легко слышать, как она надсаживается и надры-
  вается, бедная старушка; и хоть я и томился не меньше ее, мне хотелось
  ее успокоить, я говорил ей такие слова, какие говорят детишкам малым, и
  ласково кутал ее одеялом. Но она яростно отбивалась, крича:
   - Дармоед! Если бы ты был мужчина, разве бы ты не нашел средства, как
  ее спасти? Себя-то ты спасти сумел. На что ты годен? Это тебе надо было
  умереть.
   Я отвечал:
   - Что ж, я с тобой согласен, старуха, ты права. Я бы отдал свою шку-
  ру, если бы кто-нибудь ее пожелал. Но, видно, на том свете она не нужна:
  поношена, отслужила свое. Я гожусь (это правда), как и ты, только на то,
  чтобы страдать. Будем же страдать молча. Быть может, это зачтется, и
  меньше останется на долю невинной крошки.
   Тогда