окинув угасшую лампаду, где выгорело
  масло, я подсел к новому огоньку, который должен был отныне озарять дом.
  Я смотрел, как малютка спит; я стерег ее сон с растроганной улыбкой и
  думал (как помешать думам?):
   "Не странное ли дело, что так вот привязываешься к такому маленькому
  существу? Без него словно и нет ничего. А с ним все хорошо, даже самое
  плохое, все равно. Да, пусть я умру, бери меня, черт, в свою дыру! Лишь
  бы она жила, она, на остальных мне наплевать! Однако как же это так? Вот
  я, живой и здоровый, хозяин своих пяти чувств, и еще нескольких на при-
  дачу, и прекраснейшего из всех, его светлости - моего разума; я никогда
  не брюзжал на жизнь, в утробе у меня десять локтей пустых кишок, всегда
  готовых ее почествовать, у меня ясная голова, верная рука, сильные ноги
  и легкий шаг, я работник спорый, бургундец матерый; и вдруг я готов всем
  этим пожертвовать ради какой-то маленькой твари, которой я даже не знаю?
  Потому что ведь, в сущности, что она такое? Славная зверюшка, забавная
  игрушка, молоденький попугай, существо, которое пока ничто, но которое
  чем-то будет, может быть... И ради этого "может быть" я стану расточать
  мое: "Я есмь, я есмь я, и мне у себя хорошо внутри, черт побери!" Да
  ведь в том-то и дело, что это "может быть" - это мой лучший цветок, тот,
  ради которого я живу. Когда черви обгложут мои кости, когда мое тело
  истлеет на жирном погосте, я воскресну, господи, в другом "я", которое
  будет красивее, лучше и счастливее... А почем я знаю?