м уже поправилась, я не торопился к себе домой;
  я оставался возле нее, наслаждаясь ее выздоровлением еще больше, чем она
  сама. Когда выздоравливает ребенок, то словно созерцаешь сотворение все-
  ленной; весь мир, точно свежеснесенный, молочный. Итак, я прохлаждался,
  рассеянно прислушиваясь к новостям, которые заносили, идя на рынок, ку-
  мушки. Как вдруг однажды я насторожился, старый осел, завидевший дубинку
  погонщика. Говорили, что в Кламси горит Бевронское предместье и что дома
  пылают, как хворост. Никаких подробностей мне так и не удалось добиться.
  С этой минуты я сидел, из симпатии, как на угольях. Как меня ни успокаи-
  вали:
   - Да ты не волнуйся! Дурные вести не сидят на месте. Если бы дело ка-
  салось тебя, ты бы давно уже знал. При чем тут твой дом? Ослов в Бевроне
  много...
   Меня разбирала тревога, я твердил себе:
   - Это он... Он горит, я чую гарь...
   Я взял палку и пошел. Я думал:
   "Какой же я дурак! Ведь это я в первый раз ушел из Кламси, ничего не
  спрятав! Иначе всегда, когда приближался враг, я уносил за стены, по ту
  сторону моста, моих ларов, мои деньги, создания моего искусства, которы-
  ми я особенно горжусь, мои орудия и домашний скарб, и всякий хлам, нек-
  расивый, неудобный, но которого не отдал бы за все золото мира, потому
  что это священные воспоминания нашего убогого счастья... А тут я все ос-
  тавил..."
   И я слышал, как с того света моя старуха разносит меня за глупость. А
  я ей отвечал:
   - Сама виновата, это из-за тебя я так торопился! Основательно