тельно с ней
  погрызшись (как-никак, часть пути мне было занятие), я начал убеждать и
  ее и себя, что тревожиться мне не о чем. Но, несмотря ни на что, все та
  же мысль, как муха, упорно садилась мне на нос; я видел ее все время;
  холодный пот струился у меня вдоль спины и ребер. Шел я быстро. Я уже
  миновал Вилье и начал подниматься вдоль лесистого склона, как вдруг ви-
  жу, едет по косогору тележка, а в ней отец Жожо, мельник из Муло, кото-
  рый узнает меня, останавливается, взмахивает кнутом и кричит:
   - Бедный ты человек! Меня словно в живот ударило. Я так и стал, рази-
  нув рот, у края дороги. Он продолжает:
   - Куда ты идешь? Поворачивай, Кола! Не ходи о город. Только зря
  расстроишься. Все сожжено, снесено. Ничего у тебя не осталось.
   Этот скот каждым своим словом переворачивал во мне кишки. Я решил не
  распускаться, проглотил слюну, подтянулся, сказал:
   - Я это знаю!
   - В таком случае, - сказал он обиженно, - что ж ты там думаешь найти?
   Я отвечаю:
   - Остатки.
   - Ничего не осталось, говорю тебе, как есть ничего, ни луковицы.
   - Жожо, ты преувеличиваешь; я никогда не поверю, чтобы мои два под-
  мастерья и мои добрые соседи стали смотреть, как горит мой дом, и не по-
  пытались вытащить из огня хоть несколько каштанов, хоть коекакие вещи,
  по-братски...
   - Твои соседи, несчастный? Да это они и подожгли!
   Это меня доконало. Он сказал, торжествуя:
   - Вот видишь, ничего-то ты не знаешь! Я стоял на своем. Но он, убе-
  дившись, что первым сообщает мне