е злую весть, начал, довольный и сокру-
  шенный, свое повествование о том, как меня изжарили.
   - Это все чума, - сказал он. - Они все с ума посходили. И зачем
  только все эти господа управские и окружные, старшины, прокуроры нас по-
  кинули? Пастухов нет. Бараны взбесились. Когда в Бевроне объявились но-
  вые заболевания, стали кричать: "Спалим зачумленные дома!" Сказано -
  сделано. Так как тебя не было, то, понятное дело, начали с твоего. Ста-
  рались усердно, каждый подсоблял, считали, что трудятся на пользу горо-
  да. И потом один другого раззадоривает. Когда принимаешься разрушать,
  делается что-то непонятное; пьянеешь, удержу нет, нельзя остановиться...
  Когда они подожгли, они пустились плясать вокруг. Это было сумасшествие
  какое-то... "На Бевронском мосту люди пляшут, люди пляшут..." Если бы ты
  их видел... "Посмотри, как пляшут"... Если бы ты их видел, ты, может
  быть, и сам пустился бы с ними в пляс. Можешь себе представить, как все
  это дерево у тебя в мастерской пылало, стреляло... Словом, сожгли все.
   - Мне бы хотелось на это посмотреть. Должно быть, красиво было, -
  сказал я.
   Я действительно так думал. Но я думал также:
   "Я погиб! Они меня убили".
   - Так тебе это нипочем? - спросил он с недовольным видом.
   (Он меня очень любил, милый человек; но все-таки приятно бывает - та-
  кова уже человеческая природа! - увидеть иногда соседа в беде, хотя бы
  ради удовольствия его утешить.)
   Я сказал:
   - Жаль, что для такого славного костра не подождали