ли до Ивановой ночи.
   Я собрался идти.
   - Так ты все-таки идешь?
   - Иду. Прощай, Жожо.
   - Ну и чудак! Он стегнул лошадь.
   Я шагал, или, скорее, делал вид, что шагаю, пока тележка не скрылась
  за поворотом. Я бы не прошел дальше и десяти шагов, ноги у меня отня-
  лись, я рухнул на камень, словно сел на горшок.
   Минуты, которые затем последовали, были скверные минуты. Мне уже не
  требовалось хорохориться. Я мог быть несчастным, несчастным всласть. Я в
  этом себе и не отказывал. Я думал:
   "Я все потерял: свой кров и с ним надежду когдалибо его воссоздать;
  свои сбережения, накопленные день за днем, грош за грошем, медленным
  трудом, который есть лучшее из наслаждений; воспоминания моей жизни,
  въевшиеся в стены, тени прошлого, подобные светочам. И я потерял гораздо
  большее, я потерял свою свободу. Куда мне теперь деваться? Мне придется
  поселиться у кого-нибудь из моих детей. А ведь я клялся, что меня никог-
  да не постигнет такая беда! Я их люблю, само собой; они меня любят, ко-
  нечно. Но я не настолько глуп, чтобы не знать, что всякая птица должна
  сидеть в своем гнезде и что старшие стесняют младших и сами стеснены.
  Всякий заботится о своих яйцах, о тех, которые он снес, а до тех, откуда
  он вышел сам, ему больше нет дела. Старик, который упорно продолжает
  жить, становится помехой, если он суется в молодой выводок; и сколько бы
  он ни старался держаться в стороне, ему подобает уважение! К черту ува-
  жение! Это причина всех бед: из-за него равенства нет. Я