воз-
  можное, чтобы моих пятерых детей не душило уважение ко мне; и это мне, я
  бы сказал, удалось; но что бы вы ни делали и как бы они вас ни любили,
  они всегда будут смотреть на вас слегка как на чужого: вы пришли из кра-
  ев, где они не родились, а вы не узнаете тех стран, куда они идут; так
  как же вам вполне понять друг друга? Вы друг друга стесняете, и вас это
  сердит. И потом страшно сказать: человек, которого больше всего любят,
  должен меньше всего подвергать испытанию любовь своих близких: это зна-
  чило бы искушать бога. Нельзя слишком многого требовать от нашей челове-
  ческой природы. Хорошие дети хороши; мне жаловаться не на что. И они еще
  лучше, если не приходится к ним обращаться. Я бы мог многое рассказать
  на этот счет, если бы хотел. Словом, у меня есть гордость. Я не люблю
  отнимать пирог у тех, кому я его дал. Я словно говорю им: "Платите!"
  Куски, которые я не заработал сам, застревают у меня в горле; мне кажет-
  ся, будто чьи-то глаза считают каждый мой глоток. Я желаю быть обязанным
  только моим трудам. Мне надо быть свободным, быть хозяином в своем доме,
  входить, выходить, когда вздумается. Я никуда не гожусь, когда чувствую
  себя униженным. О, горе быть старым, зависеть от милости близких; это
  еще хуже, чем зависеть от сограждан: потому что близкие вынуждены оказы-
  вать вам милость; никогда не знаешь, по доброй ли воле они это делают; и
  предпочел бы околеть, лишь бы не стеснять их".
   Так я стонал, уязвленный в своей гордости, в своих привяэанностях,