стях, в
  своей независимости, во всем любимом, в воспоминаниях былого, рассеяв-
  шихся дымом, во всем, что во мне было и лучшего и худшего; и я знал, что
  все равно, как бы я ни возмущался, мне придется пойти этим единственным
  путем. Должен сознаться, что вел я себя отнюдь не как философ. Я
  чувствовал себя жалким, словно дерево, срубленное под корень и рассечен-
  ное на куски.
   Сидя на своем горшке и отыскивая по сторонам, за что бы зацепиться, я
  увидел невдалеке застланную кудрями деревьев, окаймлявших въезд, зубча-
  тую башенку замка Кенси. И мне сразу вспомнились все чудесные работы,
  которые я за четверть века там разместил, мебель, панели, резная лестни-
  ца, все, что этот добрый сеньор Фильбер мне заказывал... Удивительный
  чудак! Иной раз он меня бесил чертовски. Ведь взбрендило же ему в один
  прекрасный день, чтобы я изваял его любовниц в костюме Евы, а его самого
  в одеянии Адама, Адама игривого, предприимчивого, уже после явления
  змея! А в оружейной палате, - ведь вздумалось же ему, чтобы оленьи голо-
  вы, изваянные в виде трофея, изображали физиономии честных местных рога-
  чей? Похохотали мы с ним вдоволь... Но угодить этому черту было нелег-
  ко... Бывало, кончишь - и начинай сначала. А что до денег, то видать их
  было редко... Да это неважно! Он умел любить все красивое, будь оно из
  дерева или из плоти, и почти что одинаковым образом (и это правильно:
  создание искусства надо любить, как любишь свою милую, страстно, душой и
  телом). И если он, ворюга,