столовой, в оружейной, в спальне, у всех фигур на мебели и на пане-
  лях были отрезаны то нос, то рука, то нога, то фиговый листок. На стен-
  ках сундуков, на каминах, на стройных бедрах резных колонн виднелись,
  как раны, глубокие надписи ножом, имя владельца, какаянибудь идиотская
  мысль или же день и час этой Геркулесовой работы. В глубине большой га-
  лереи моя красивая Ионнская нимфа, опирающаяся коленом на шею мохнатой
  львицы, послужила мишенью, ее живот был продырявлен аркебузными выстре-
  лами. И повсюду, куда ни взглянешь, все изломано и изрезано, настроган-
  ные стружки, чернильные и винные пятна, намалеванные усы или грязные
  шутки. Словом, все, что скука, все, что одиночество, все, что гаерство и
  тупость могут подсказать несуразного мозгам богатого идиота, который сам
  не знает, что придумать, сидя у себя в замке, и, ни на что не способный,
  умеет только разрушать... Будь он здесь, мне кажется, я бы его убил. Я
  стонал, я глухо сипел. Я долго не мог ничего вымолвить. Шея у меня стала
  вся багровая, и жилы на лбу вздулись; я вылупил глаза, как рак. Наконец,
  несколько ругательств вырвалось-таки наружу. Пора было! Еще немного, и я
  бы задохся... Раз пробку выбило, уж я дал себе волю, бог мой! Десять ми-
  нут кряду, не переводя духа, я поминал всех богов и изливал свою нена-
  висть.
   - У, собака, - кричал я, - на то ли я привел в твою берлогу моих чу-
  десных детей, чтобы ты их замучил, изуродовал, изнасиловал, перепачкал и
  запакостил! Увы, мои дорогие малютки, рожденные