тели ничего не поняли и что я для Андоша едва ли не такой
  же сумасшедший, как его хозяин. И когда я при этом еще раз обернулся на
  пороге, чтобы окинуть последним взглядом поле сечи, вдруг мысль о том,
  как все это смешно: и мои бедные безносые боги, и их Аттила, и Андош с
  его спокойными глазами, жалеющими меня, и я сам, старый дурак, даром
  тратящий слюну на стоны и на монолог, кдторый слышит только потолок, -
  вдруг мысль о том, как все это смешно, пронеслась у меня в голове...
  фрррт... как ракета; так что, сразу позабыв и гнев и горе, я рассмеялся
  в лицо опешившему Андошу и вышел вон.
   Я был снова на дороге. Я думал:
   "На этот раз они отняли у меня все. Меня можно закапывать в землю. У
  меня ничего не осталось, кроме моей шкуры... Да, черт возьми, но оста-
  лось и то, что в ней. Как у того осажденного, который, на угрозу убить
  его детей, если он не сдастся, отвечал: "Изволь! У меня здесь при себе
  орудие, чтобы наделать новых", - мое орудие со мной, черт побери, его у
  меня не отняли, его у меня не отнять... Мир - бесплодная равнина, где
  местами колосятся нивы, засеянные нами, художниками. Звери земные и не-
  бесные клюют их, жуют и топчут. Бессильные творить, они умеют только
  убивать. Грызите и уничтожайте, скоты, попирайте ногами мою рожь, я вы-
  ращу новую. Колос зрелый, колос мертвый, что мне жатва? Во чреве земли
  бродят новые семена. Я то, что будет, а не то, что было. И в день, когда
  моя сила угаснет, когда у меня не будет больше моих глаз, моих