систых
  ноздрей и глотки под ними, куда спускаешь вино и где так хорошо подвешен
  мой неугомонный язык, когда у меня не будет больше моих рук, ловкости
  моих пальцев и моей свежей мощи, когда я буду очень стар, бескровен и
  бестолков... в этот день, Брюньон, - меня уже не будет. Да ты не беспо-
  койся! Разве можно себе представить Брюньона, который перестал бы
  чувствовать, Брюньона, который перестал бы творить, Брюньона, который
  перестал бы смеяться, у которого не летели бы искры из-под копыт?
  Нельзя; это будет значить, что от него остались одни штаны. Можете их
  спалить. Берите мои обноски..."
   И с этими словами я зашагал в Кламси. Когда я взобрался на перевал,
  этаким петушком, играя посошком (скажу, не требуя похвал, уже я меньше
  горевал), я вижу вдруг - бежит мне навстречу белокурый человечек, бежит
  и плачет; это был Робине, он же Бине, мой ученичок. Мальчуган, тринадца-
  ти лет, который за работой обращал больше внимания на мух, чем на урок,
  и время проводил не столько в доме, сколько во дворе, кидая камешки в
  воду или заглядываясь на девичьи икры. Я потчевал его подзатыльниками
  раз двадцать в день. Но ловок он был, как обезьяна, хитер; пальцы у него
  были шустрые, как он сам, отличные работники; и мне нравились, несмотря
  ни на что, его вечно разинутый рот, его зубы, как у маленького грызуна,
  его худые щеки, его острые глаза и вздернутый носик. И он это знал,
  шельмец! Я мог сколько угодно поднимать кулак и метать грозу; он
  чувствовал