улыбку в Юпитеровом глазу. И когда я, бывало, дам ему подза-
  тыльник, он встряхнется невозмутимо, как ослик, и опять за свое. Это был
  сущий бездельник.
   Поэтому я был немало удивлен, когда увидел его во образе фонтанного
  тритона, заливающимся крупными слезами, которые, как спелые груши, пада-
  ли у него из глаз и из носу. И вдруг он кидается ко мне и обхватывает
  меня поперек живота, орошая мне пах слезами и мыча. Я ничего не понимаю,
  я говорю ему:
   - Эй, как тебя? Что это с тобой? Да отпусти же меня! Надо, черт
  возьми, сперва высморкаться, а потом уже целоваться.
   Но он, вместо того чтобы перестать, все так же обхватив меня, сполза-
  ет вдоль моих ног, как с дерева, наземь и ревет еще пуще. Я начинаю бес-
  покоиться:
   - Послушай, мальчонка! Да встань же ты! Что такое с тобой?
   Я беру его под локти, поднимаю... гоп-ля!.. и вижу, что у него одна
  рука обмотана и сквозь тряпки сочится кровь, одежда в клочьях и брови
  опалены. Я говорю (я уже и забыл про свои дела):
   - Пострел, ты опять что-нибудь набедокурил? Он стонет:
   - Ах, хозяин, мне так тяжело! Я усаживаю его рядом с собой, на откос.
  Говорю:
   - Да рассказывай же! Он кричит:
   - Все сгорело! И опять забили фонтаны. Тут я понял, что все это вели-
  кое горе - из-за меня, из-за пожара; и не могу сказать, как мне стало
  отрадно.
   - Бедный ты мой мальчик, - говорю я, - так ты изза этого плачешь?
   Он опять (он решил, что я не понял):
   - Мастерская сгорела!
   - Ну да, это уже старо; я твою новость знаю!