астух был так уверен,
  что его бараны дадут себя остричь до последнего, не заблеяв, что и его
  псы и он сам спали сладким сном невинности, отлично пообедав. Таким об-
  разом, в нашем приступе не было ничего, должен сознаться, героического.
  Нам оставалось, что называется, вынуть сороку из гнезда. Мы ее оттуда и
  извлекли, нагишом и без штанов, похожую на ободранного кролика. Ракен
  был человек жирный, с лицом круглым и румяным, с мясными подушечками на
  лбу, над глазами, вида слащавого, недобрый и неглупый. Он это нам и по-
  казал. Он сразу же понял, в чем дело. Испуг и злоба мелькнули в его се-
  рых глазенках, запрятанных в складки век. Но он тотчас же оправился и
  властным голосом спросил нас, по какому праву мы проникли в дом закона.
   Я ему сказал:
   - Чтобы ты в нем больше не спал.
   Он рассвирепел. Сосуа ему сказал:
   - Мэтр Ракен, теперь грозить не время. Здесь вы обвиняемый. Мы пришли
  требовать у вас отчета. Защищайтесь.
   Он subito [21] переменил тон.
   - Но, дорогие сограждане, - сказал он, - я не понимаю, чего вы от ме-
  ня хотите. Кто из вас жалуется? И на что? Разве я не остался здесь, рис-
  куя жизнью, чтобы вас охранять? Когда все другие бежали, мне одному
  пришлось бороться с мятежом и чумой. В чем меня упрекают? Разве я пови-
  нен в язвах, которые я пытаюсь уврачевать?
   Я сказал:
   - Говорят: "Опытный врач дает ране загнить". Так поступаешь и ты, Ра-
  кен, целитель города. Ты утучняешь мятеж и кормишь чуму, а потом доишь
  обе свои скотинки. Ты стакнулся