лабр, - говорю ему. - Ибо я, перед тобой стоящий, на
  сегодняшнюю ночь капитан Кламси и иду защищать город от его врагов.
   - От его врагов? - сказали они. - Да ты в уме ли?
   Кто же это такие?
   - Те, кто поджигает.
   - А тебе не все ли равно, - сказали они, - раз твой-то дом уже сож-
  жен? (О нем жалеют; ошиблись, понимаешь.) Но дом Пуллара, этого ви-
  сельника, разжиревшего нашими трудами, этого фарисея, который щеголяет в
  шерсти, снятой с наших же спин, и, обобрав до нитки всех вокруг, прези-
  рает нас с высоты своих заслуг! Кто его пограбит, может быть уверен, что
  попадет прямиком в рай. Это святое дело. Так что ты нам не мешай. Те-
  бе-то что? Не грабить самому, еще куда ни шло. Но мешать другим!.. Ника-
  кого убытка, и верный барыш.
   Я сказал (потому что мне было бы тяжело отдубасить этих бедных малых,
  не попытавшись сперва их образумить):
   - Убыток великий, Калабр. Надо спасать нашу честь.
   - Нашу честь! Твою честь! - сказал Герлю. - Пить ее можно, что ли?
  Или есть? Завтра нас, чего доброго, и в живых-то не будет. Что от нас
  останется? Ничего не останется. Что об нас будут думать? Ничего не будут
  думать. Честь - это роскошь для богачей, для дураков, которых хоронят с
  эпитафиями. А мы будем лежать все вместе, в общей яме, как ломти трески.
  Поди разбери, какая из них смердит честью и какая дерьмом!
   Ничего не ответив Герлю, я сказал Жоашену:
   - Порознь, в одиночку, мы все ничто, это правда, Калабрийский ты мой
  король; но все вместе мы уже многое. Сто