етинистой спине свернув-
  шегося в комок дикобраза. И я крикнул:
   - А, разбойники! Вы любите огонь? Так нате же, ешьте.
   Большинство поняло опасность слишком поздно, перепившись в глубине
  подвалов. Но когда от сильного пламени затрещали стены и в его челюстях
  хрустнули балки, из-под земли взметнулся ад; волна оборванцев, из кото-
  рых иные пылали, хлынула на поверхность, словно пенистое вино, выбившее
  втулку. Они ударились об нашу стену; а напиравшие сзади образовали проб-
  ку, запрудившую выход. За ними, в глубине ямы, слышался рев огня и рев
  горящих. Сами понимаете, что от этой музыки нам было не очень-то уютно!
  Невесело слушать, как терзаемое мясо страдает и орет от боли. И будь я
  просто частное лицо, обыденный Брюньон, я бы сказал:
   - Спасем их! Но когда ты начальник, ты уже не вправе иметь ни сердца,
  ни ушей. Глаз и разум. Видеть, и хотеть, и делать, не слабея, то, что
  надо. Спасти этих бандитов значило погубить город: потому что, вырвись
  они на волю, они оказались бы многочисленнее и сильнее нас, их сторожив-
  ших, и, созрев для виселицы, они бы не дали себя взять голыми руками.
  Осы - в гнезде; пусть там и остаются!..
   И я видел, как оба огненных крыла сблизились и сомкнулись над средним
  зданием, треща и рассыпая кругом дымовые перья...
   И вдруг в эту самую минуту я вижу над передними рядами, которые наби-
  лись в жерле лестницы, слипшись в кучу и шевеля только бровями, глазами,
  ртами воющими, моего старого приятеля Элуа, он же Гамби [24], бездельни-
  ка,