удут и пройдут. Добрая земля
  останется, и мы, чтобы она рожала. Она за один помет с лихвой свое вер-
  нет... А пока прикончим мой бочонок! Надо очистить место для будущего
  урожая".
   Моя дочь Мартина мне говорит:
   - Ты - бахвал. Тебя послушать, так можно подумать, что ты только
  глоткой и умеешь действовать: ротозейничать, трезвонить языком, зевать
  от жажды да на ворон; что ты спишь и видишь, как бы кутнуть, что ты го-
  тов пить, как губка; а ты и дня не проживешь без работы. Тебе хотелось
  бы, чтобы тебя считали вертопрахом, сорвиголовой, мотом, гулякой, кото-
  рый не знает, что у него в кошельке, туго он набит или налегке; а сам бы
  заболел, если бы у тебя на дню всякое дело не отзванивало свой час, как
  на курантах; ты знаешь до последней копейки все, что издержал с прошлой
  ПАСХИ, и еще не родился тот человек, который бы тебя надул... Простачок,
  буйная головушка! Полюбуйтесь на этого ягненка! Знаем ваших ягнят: пусти
  их втроем - волка съедят...
   Я смеюсь, я не возражаю госпоже зубастой. Она права!.. Напрасно она
  все это говорит. Но женщина молчит только о том, чего не знает. А меня
  она знает, ведь я же ее сработал... Чего уж. Кола Брюньон, сознайся,
  старый ветрогон: как ты там ни блажи, никогда тебе не быть совсем блаж-
  ным. Само собой, и у тебя, как у всякого, есть блажь, за пазухой, и ты
  ее при случае показываешь; но ты ее суешь обратно, когда тебе нужны сво-
  бодные руки и ясная голова для работы. Как у любого француза, у тебя так
  прочно сидят в башке