тал в алом
  соку, увенчанный виноградными листьями, дрыгал ногами и хохотал. Взяв-
  шись под ручку, все святые угодники и угодницы шли вприпляску позади за-
  да торжествующего Бахуса. Славно было на травке! Танцевали, ели, играли,
  прохлаждались целый день вокруг доброго герцога... А к утру луг был по-
  хож на свиной хлев. Ни травинки. Наши подошвы, запечатленные в нежной
  земле, свидетельствовали о том усердии, с каким город чествовал герцога.
  Я думаю, он остался доволен. А о нас и говорить нечего!.. Надо, впрочем,
  сказать, что на следующий день прокурор, вернувшись, счел нужным возму-
  титься, протестовать, грозить. Но он ничего не предпринял, остерегся.
  Правда, он начал следствие, но так его и не кончил: конец не всегда делу
  венец. Никому не было охоты доискиваться.
   Вот как мы показали, что кламсийцы умеют быть покорными подданными
  своего герцога и короля и в то же время поступать всегда так, как им
  втемяшится в голову: она у них деревянная. И этот удачный опыт вернул
  веселость исстрадавшемуся городу. Люди ожили. Встречались подмигивая,
  обнимались смеясь и думали про себя:
   "Есть еще крошки в нашем лукошке. Самого лучшего у нас не отняли. Все
  в порядке".
   И память о наших бедствиях улетучилась.
  
  
   ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
   ЧУЖОЙ ДОМ
   Октябрь
  
   Мне нужно было все-таки, наконец, решить, где мне жить. Пока можно
  было, я откладывал. Чтобы лучше прыгнуть, берешь разгон. С тех пор как
  мой очаг превратился в пепелище, я гостил день тут, день там, то у одно-
  го