о-
  го приятеля, то у другого; народу было довольно, чтобы приютить меня на
  ночь-другую, до поры. Пока воспоминание об общей беде еще тяготело надо
  всеми, все были как стадо и всякий чувствовал себя у чужих вроде как бы
  дома. Но долго так тянуться не могло. Опасность удалялась. Всякий понем-
  ногу вбирал тело в ракушку. Кроме тех, у кого тела уже не было, да меня,
  у которого не было больше ракушки. А поселиться в гостинице я не мог.
  Двое моих сыновей и дочь - кламсийские граждане, они бы мне не позволи-
  ли. Не то чтобы молодых людей это очень уязвило в их сыновних чувствах.
  Но что стали бы говорить!.. Однако они не так уж торопились меня залу-
  чить. Сам я тоже не спешил. Слишком уж мои вольные речи плохо вяжутся с
  их ханжеством. Кому из них принести себя в жертву отцу? Бедняги! Они бы-
  ли не в меньшем затруднении, чем я. На их счастье, Мартина, славная моя
  дочка, как будто в самом деле меня любит. Она требовала меня к себе во
  что бы то ни стало... Да, но имеется мой зять. Я знаю сам, у этого чело-
  века нет оснований желать меня видеть у себя. И вот все они принялись
  следить друг за другом, следить за мной сердитыми глазами. А я от них
  бежал; мне казалось, будто мое старое тело продают с молотка.
   Временно я устроился в моем кута, на Бомонском склоне. Это там я, в
  июле месяце, старый повеса, переспал с чумой. Ведь всего забавнее, что
  эти болваны, которые, оздоровления ради, сожгли мой чистый дом, не тро-
  нули лачуги, где побывала смерть. Я, который уже не боюсь