ала, затем перестала. Я слышал, как она удаля-
  ется неуверенным шагом. Я покинул свой тайничок и ну хохотать... хохо-
  тать и кашлять... Я давился от смеха. Нахохотавшись всласть и вытирая
  глаза, вдруг я слышу за собой, с ограды, голос:
   - И тебе не стыдно? Я чуть не грохнулся. Вздрагиваю, оборачиваюсь и
  вижу Мартину, которая, уцепившись за ограду, смотрит на меня. Со строгим
  взглядом она говорит:
   - Попался, старый фокусник! Я отвечаю растерянно:
   - Попался.
   Тут мы оба прыснули со смеху. Я смиренно пошел отворить. Она вошла,
  как Цезарь, стала передо мной и, взяв меня за бороду, сказала:
   - Проси прощения.
   Я сказал:
   - Mea culpa.
   (Но это как на исповеди: про себя знаешь, что завтра начнешь опять.)
   Она не выпускала моей бороденки, подергивала ее и поваркивала:
   - Срам! Срам! Старый старичок, отрастил седой клочок, а в голове
  умишки, как у малого мальчишки!
   Раз, другой, третий потянула она ее, как колокол, вправо, влево,
  вверх, вниз, потом похлопала меня по щекам и поцеловала.
   - Почему ты не шел, гадкий? - сказала она. - Гадкий, ты же знал, что
  я тебя жду!
   - Доченька моя, - говорю, - я все тебе объясню...
   - Объяснишь у меня. Ну, живо, идем!
   - Позволь! Да я не готов! Дай мне собрать мои пожитки!
   - Твои пожитки! Господи боже! Я их тебе соберу.
   Она накинула мне на плечи мой старый плащ, нахлобучила мне на голову
  мою потертую поярковую шляпу, застегнула меня, отряхнула и сказала:
   - Готово! Теперь в путь!
   - Одну минутку,