у нее под крылышком. Моя доб-
  рая дочь обращалась со мной, словно я был младенец грудной. Чисто убран-
  ная кровать: мягкие перины, сладко спать. А рядом, на столе, пучок ве-
  реска в хрустале. Я улыбался про себя, меня это и забавляло и трогало;
  чтобы отблагодарить ее, я решил:
   "Милая Мартина, я тебя позлю".
   И заявил без дальних слов:
   - Это мне не подходит.
   Она показала мне, с обиженным видом, все остальные комнаты нижнего
  жилья. Я ни одной из них не пожелал и остановил свой выбор на маленьком
  чуланчике под крышей. Она подняла крик, но я ей сказал:
   - Милая моя, это как тебе будет угодно. Одно из двух. Или я устраива-
  юсь здесь, или я возвращаюсь в кута.
   Ей пришлось уступить. Но с тех пор, что ни день, и каждый божий час,
  она принималась за свое.
   - Тебе нельзя там оставаться, тебе лучше будет внизу; скажи мне, чем
  ты недоволен; да почему ты не хочешь, деревянная твоя голова?
   Я отвечал, посмеиваясь:
   - А потому что не хочу.
   - Ты меня бесишь, - кричала она, негодуя. - Но я знаю, почему... Гор-
  дец! Гордец, который не желает быть чем-либо обязан своим детям, мне!
  Мне! Я тебя отколотить готова!
   - Этим способом, - говорю, - ты бы меня заставила принять от тебя
  хоть колотушки.
   - Ты бессердечный человек, - сказала она.
   - Доченька ты моя!
   - Ишь, какой сладкий. Прочь лапы, гадкий!
   - Милая ты моя, большая ты моя, хорошая ты моя, красавица!
   - Ты еще ухаживать, подлипало этакий? Льстец, пустомеля, врун! Да пе-
  рестанешь ли ты смеяться