ться мне в глаза кривым своим ртищем?
   - Посмотри на меня. Ты тоже смеешься.
   - Нет.
   - Смеешься.
   - Нет! Нет! Нет!
   - А я вижу... вот.
   И я ткнул пальцем в ее вздувшуюся от смеха щеку, которая так и прыс-
  нула.
   - Это просто глупо, - сказала она. - Я на тебя зла, я тебя ненавижу,
  и я даже не имею права сердиться! Я должна, хочу не хочу, смеяться ужим-
  кам этой старой обезьяны! А только так и знай, я терпеть тебя не могу.
  Злой, нищий, разоренный, а корчит Артабана, разыгрывает гордеца, перед
  родными детьми! Ты не имеешь права.
   - Это единственное право, которое у меня осталось.
   Она наговорила мне еще много резких слов. Я ей отвечал не менее кол-
  кими. У нас с нею, у обоих, языки точильщиков, мы вострим слова на крем-
  невом колесе. К счастью, когда мы разозлимся вконец, мы всякий раз от-
  пустим, она или я, какую-нибудь уморительную шутку и хохочем, нет сил
  удержаться. И все начинай сначала.
   Когда она достаточно потрезвонила языком я уже давно и слушать-то пе-
  рестал), я ей сказал:
   - На сегодня хватит. Продолжим завтра.
   Она мне говорит:
   - Покойной ночи. Так ты не хочешь?..
   Молчание.
   - Гордец! Гордец! - повторяет она.
   - Послушай, милая моя. Я гордец, Артабан, павлин, все, что хочешь. Но
  скажи мне откровенно: если бы ты была на моем месте, как бы ты поступи-
  ла?
   Она подумала и сказала:
   - Я поступила бы так же.
   - Ну, вот видишь! А теперь поцелуй меня, и покойной ночи.
   Она угрюмо поцеловала меня и ушла, ворча:
   - И пошлет же