подымалась целая история. Был там в
  столовой в особенности один кувшин, украшенный парой целующихся голубков
  и слащавой девицей с жеманным обожателем. Меня от него тошнило; я умолял
  Флоримона хотя бы убрать его со стола, когда я ем; у меня куски в горле
  застревали, я давился. Но этот скотина (это было его право) не желал. Он
  гордился этим лакомым кусочком: если вещь была сборная, он видел в ней
  верх искусства. И мои гримасы всех только веселили.
   Что тут делать? Смеяться над самим собой; ясное дело, я был дурак. Но
  по ночам я ворочался в постели, как котлета, в то время как на сковоро-
  де, то есть на крыше у меня над головой, безостановочно потрескивал
  дождь. А расхаживать на чердаке у себя я не решался, потому что от моей
  тяжелой поступи он сотрясался. И вот однажды, сидя в раздумье на постели
  и свесив голые ноги, я сказал себе: "Кола Брюньон, не знаю когда и как,
  но я отстрою свой дом". С этой минуты я повеселел: у меня был тайный за-
  мысел. Я, разумеется, не стал говорить о нем детям: они бы мне ответили,
  что в смысле жилища для меня всего пригоднее сумасшедший дом. Но где
  достать денег? Прошли Орфеевы века, не Амфионы - пастыри народов, не во-
  дят камни хороводов, схватив друг дружку под бока, и не возводят стен и
  сводов иначе, как под песню кошелька. А мой кошелек и совсем онемел,
  хоть, правда, и раньше скверно пел.
   Я, не колеблясь, воззвал к кошельку моего приятеля Пайара. Откровенно
  говоря, этот почтенный человек мне его не предлагал. Но так как мне