м
  повидаться, я готов пройти босиком по морозу, без штанов. И вот именно
  для того, чтобы без всякой помехи вести разговоры с самим собой, я и
  строил с таким упорством, невзирая ни на какие пересуды, свой дом и пос-
  меивался над нравоучениями моих детей.
   Увы! Последним посмеялся не я... Однажды утром в конце октября, когда
  город весь закутался в иней, а на мостовой поблескивала серебряная слюна
  гололедицы, я, взбираясь на леса, поскользнулся на перекладине и - трах!
  - очутился внизу скорее, нежели снизу взобрался наверх. Вине кричал:
   - Он убился! Сбежался народ, поднял меня. Мне было досадно. Я сказал:
   - Да это я нарочно...
   Я хотел встать сам. Ай, щиколоточка, щиколоточка моя! Я упал опять...
  Щиколоточка оказалась сломана. Меня уложили на носилки. Мартина, идя ря-
  дом, вздымала руки; а соседки шли следом, причитая и обсуждая случившее-
  ся; мы напоминали картину, сошедшую с холста: положение во гроб Иисуса
  Христа. Мои Марии всласть кричали, махали руками и топотали. Мертвый бы
  проснулся. Я-то не был мертв; но притворялся таковым: иначе весь этот
  дождь обрушился бы на меня. И, благолепный, недвижимый, с торчащим к не-
  бу тычком бородки, я злобствовал в душе, хоть вид имел прекроткий...
  
  
   ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
   ЧТЕНИЕ ПЛУТАРХА
   Конец октября
  
   Вот я и пойман за лапку... За лапку! Господи, уж сломал бы ты мне,
  если это тебе так нравится, ребро или руку и оставил бы мне мои подпор-
  ки! Я бы, разумеется, тоже стонал, но не стонал поверженный. Ах, нелад-
  ный,