Любо было смотреть на
  них, жирных, как окорока. Я был горд нашей кухней. Мы расстались с серд-
  цем на устах, уста сердечком. Они высказывали всяческие любезные и учти-
  вые пожелания, чтобы наши хлеба хорошо уродились, чтобы наш виноград не
  померз.
   - Работай, дядя, - сказал мне Фиакр Болакр, мой постоялец-сержант.
  (Так он меня зовет, и по заслугам: "Тот настоящий дядя, кто потчует, в
  рот не глядя".) - Не жалей трудов и возделывай свой виноградник. На свя-
  того Мартына мы к тебе вернемся пить...
   Славный народ, всегда готовый прийти на помощь честному человеку, ко-
  торый за столом борется со своим жбаном!
   Все чувствуют себя как-то легче после их ухода. Соседи осторожно рас-
  купоривают свои тайнички. Те, что еще недавно ходили с постными лицами и
  стонали от голода, словно в животе у них сидел волк, теперь изпод соломы
  сеновальной, из-под земли подвальной откапывают, чем накормить этого
  зверя. Нет нищего, который бы не сумел весьма умно, охая со всеми заод-
  но, что ничего-то у него нет давно, припрятать лучшее свое вино. Я сам
  (уж и не знаю, как это так вышло), чуть только отбыл мой гость Фиакр Бо-
  лакр (я проводил его до конца Иудейского предместья), вдруг вспомнил,
  хлопнув себя по лбу, про некую бочечку шабли, случайно забытую под конс-
  ким навозом, куда она была положена для тепла. Я был этим весьма опеча-
  лен, как это поймет всякий; но когда зло содеяно, то оно содеяно, и с
  ним приходится мириться. Я и мирюсь. Болакр, мой племянник, ах, чего вы
  лишились!