о сговорились. А я должен был
  выносить их разносы, не шевелясь, с ногой в капкане, лопаясь от злости.
  Даже плутовка Глоди, и та ведь сказала, поди:
   - Ты плохо себя вел, дедушка, поделом тебе! Я швырнул в нее колпаком
  и крикнул:
   - Чтоб вам всем провалиться! И вот я остался один, и веселей от этого
  не стало. Мартина, славная дочка, настаивала на том, чтобы мою постель
  перенести вниз, в комнату рядом с лавкой. Но я (говоря по совести, я был
  бы этому очень рад), но я если раз сказал "нет", черта с два, так это уж
  "нет"! А потом, неприятно, когда ты калека, показываться людям. Мартина
  неутомимо возвращалась все к тому же: назойливая, как бывают только мухи
  и женщины. Если бы она меньше говорила, мне кажется, я уступил бы. Но
  она чересчур уж упорствовала: согласись я, она бы с утра до ночи трубила
  победу. И я отправил ее прогуляться подальше. Понятное дело, все и про-
  гуливались, кроме меня, разумеется; меня оставили валяться на чердаке.
  Жаловаться тебе не на что. Кола, ты сам этого хотел!..
   Но истинной причины, почему я упрямился, я не говорил никому. Когда
  ты не дома, когда ты у чужих, то боишься стеснить, не хочешь перед ними
  обязываться. Это расчет неверный, если хочешь, чтобы тебя любили. Худшая
  из глупостей - это дать себя забыть. Забывали меня легко. Я никуда не
  показывался. Не показывались и ко мне. Даже Глоди меня забрасывала. Мне
  слышно было, как она смеется внизу; и, слыша ее, я и сам в душе смеялся;
  но при этом вздыхал: потому что мне очень хотелось