ему она
  смеется... "Неблагодарная!" Я обвинял ее, но понимал, что на ее месте я
  поступал бы точно так же... "Веселись, моя красотка!.." Но только, когда
  не можешь шевельнуться, надо же, чтобы себя чем-нибудь занять, чуточку
  разыгрывать Иова, изрыгающего хулу на своем гноище.
   Однажды, когда я угрюмо лежал на этом самом гноище, пришел Пайар.
  Признаться, встретил я его не очень-то ласково. Он сидел передо мной, в
  ногах кровати. В руках он бережно держал завернутую книгу. Он пытался
  вести беседу и безуспешно затрагивал то одну тему, то другую. Всем им я
  сворачивал шею, с первого же слова, с видом свирепым. Он не знал, что и
  сказать, покашливал, похлопывал рукой по краю кровати. Я попросил его
  перестать. Тогда он совсем затих и не смел шелохнуться. Я в душе посмеи-
  вался и думал:
   "Милый мой, теперь тебя мучит совесть. Если бы ты дал мне взаймы,
  когда я тебя просил, мне бы не пришлось изображать из себя каменщика. Я
  сломал себе ногу: вот тебе! Сам виноват! Это из-за твоей скупости я те-
  перь в таком виде".
   Итак, он не решался со мной заговорить; я тоже силился сдержать язык,
  но мне до смерти хотелось им пошевелить, и я не выдержал.
   - Да говори же ты! - сказал я ему. - Или ты у изголовья умирающего?
  Что это такое: прийти и молчать! Ну, говори или убирайся! Да не ворочай
  глазами. Не тереби книгу. Что это у тебя такое?
   Бедняга встал:
   - Я вижу, что я тебя раздражаю, Кола. И я ухожу. Я принес было эту
  книгу... Это, видишь ли, Плутарх, "Жизнеописания