лет
  назад! Потому что ведь, милый ты мой (это проповедует господин Брюньон,
  чинный, степенный кламсийский обыватель), согласись сам: твой Цезарь,
  твой Антоний и шлюха их Клео, твои персидские цари, которые режут родных
  сыновей и женятся на родных дочерях, - сущие прохвосты. Они умерли; это
  лучшее из всего, что они сделали за всю свою жизнь. Оставь их прах в по-
  кое. Как это может взрослый человек находить удовольствие в подобных бе-
  зумствах? Посмотри на своего Александра, разве тебя не возмущает, когда
  на погребение Гефестиона, своего смазливого любимчика, он тратит сокро-
  вища целого народа? Добро бы еще убивать! Человеческое племя - неважное
  семя. Но сорить деньгами! Сразу видно, что эти уроды не сами их выращи-
  вали. И ты находишь это занятным? Ты таращишь глаза, ты торжествуешь,
  словно эти монеты ты роздал сам! Если бы ты их роздал, ты был бы дурак.
  И ты сугубый дурак, раз тебя радуют дурости, которые учинили другие, а
  не ты сам".
   Я отвечаю: "Брюньон, золотые твои слова, ты прав всегда. А я все-таки
  дал бы себя высечь ради всех этих глупостей, и все-таки в этих тенях,
  бесплотных уже две тысячи лет, больше крови, чем в живых. Я их знаю, и я
  их люблю. Если бы Александр прослезился надо мной, как над Клитом, я бы
  с радостью дал ему убить и себя. У меня горло сжимается, когда я вижу,
  как Цезарь в сенате мечется среди кинжалов, словно зверь, затравленный
  псами и ловчими. Я стою, разинув рот, когда мимо плывет Клеопатра в сво-
  ей золотой ладье, посреди нереид,