прислонившихся к снастям, и красивых
  маленьких пажей, голых, как амуры; и я раздуваю свой длинный нос, вдыхая
  благовонный ветер. Я плачу, как теленок, когда под конец Антония, окро-
  вавленного, умирающего, связанного, поднимает на канате его красавица,
  свесившись из башенного окна, и тянет к себе изо всех сил (только бы...
  он такой тяжелый... только бы она его не выпустила!) несчастного, кото-
  рый простирает к ней руки..."
   Что же волнует меня, что же привязывает меня к ним, как к родным? А
  то, что они мне родные, они - я, они - Человек.
   Как мне жаль обездоленных бедняг, которым незнакомо наслаждение кни-
  гами! Ведь есть такие, которые высокомерно гнушаются прошлым и до-
  вольствуются настоящим. Глупее глупых утят, дальше собственного носа ви-
  деть не хотят! Да, настоящее-это хорошо. Но все хорошо, черт возьми, я
  загребаю обеими руками и не морщусь перед накрытым столом. Вы бы на него
  не клепали, если бы отведали сами. Или же, друзья мои, у вас плохой же-
  лудок. Я понимаю, что то, что обнял, держишь в объятиях. Но вы и обни-
  мать не умеете, и милая ваша тоща. Вкусно и мало, в этом вкусу мало. Я
  предпочитаю много и вкусно... Довольствоваться настоящим можно было,
  друзья мои, во времена старика Адама, который ходил нагишом, за неимени-
  ем платья, и, никогда ничего не видав, только и мог любить такое ребро.
  Но мы, которые имели счастье явиться после него в полный дом, куда наши
  отцы, деды и прадеды свалили и нагромоздили все то, что они скопили, мы
  были