были бы глупы весьма, если бы сожгли свои закрома, под тем предлогом,
  что наша земля родит и сама!.. Старик Адам был дитя! Это я - старик
  Адам: потому что я тот же человек и за это время вырос. Мы одно с ним
  дерево, но только я выше. Всякий взмах топора, ранящий одну из ветвей,
  отдается в моей листве. Горе и радость мира - мои. Если кто страдает, -
  мне больно; если кто счастлив, - я смеюсь. И еще яснее, чем в жизни, я
  ощущаю в книгах это братство, которое нас связует, всех нас, и торбонос-
  цев и венценосцев; ибо и от тех и от других ничего не остается, кроме
  пепла да пламени, которое, вобрав в себя лучшее, что есть в наших душах,
  возносится к небу, единое и многообразное, воспевая несчетными языками
  своих кровавых уст славу всемогущему...
   Так я мечтаю у себя на чердаке. Ветер угасает. Меркнет свет. Снег
  шуршит крылом по окну. Крадется тень. В глазах у меня мутнеет. Я накло-
  няюсь к книге и слежу за рассказом, убегающим во тьме. Я вожу носом по
  бумаге: как собака по следу, я вбираю человеческий запах. Ночь надвига-
  ется. Надвинулась ночь. Моя дичь ускользает и мчится прочь. Тогда я ос-
  танавливаюсь посреди леса и с сердцем, бьющимся от погони, прислушиваюсь
  к убегающему звуку. Чтобы лучше видеть впотьмах, я закрываю глаза. Я
  мечтаю, лежа на постели, не шевелясь. Я не сплю, я перебираю СБОИ мысли;
  временами гляжу на небо, в окно. Когда я протягиваю руку, я касаюсь
  стекла; я вижу эбеновый купол, перечеркнутый кровавой каплей падучей
  звезды...