обы тебя любили, настав-
  ляли, бранили, баловали, берегли, унижали?
   - Я отрекся от собственной воли.
   - Ну и отомщу же я! Ах ты, мой милый старичишка! Злой мальчишка! Ка-
  кой ты хороший! Старый упрямец! И злил же ты меня!
   Она целовала меня, трясла, как мешок, и прижимала к себе, как младен-
  ца.
   Она не стала ждать ни минуты. Меня упаковали. И Флоримон с пекарями,
  украшенные белыми колпаками, упекли меня по узкой лестнице, пятками впе-
  ред, затылком вспять, вниз, в широкую кровать, в светлую комнату, где
  Мартина и Глоди меня опекали, распекали, допекали без конца:
   - Теперь попался, попался, не уйдешь, бродяга! И это великое благо!
   И вот я в плену, я выкинул мою гордость на помойку; старый хрыч отны-
  не подчинен Мартине... И в доме, незаметно, всем правлю я.
   Теперь Мартина нередко устраивается возле меня. И мы беседуем. Мы
  вспоминаем, как однажды, уже давно, мы вот так же сидели друг возле
  дружки. Но только тогда за лапку была привязана она, потому что повреди-
  ла себе ногу, прыгая ночью из окошка (влюбленная кошка!), чтобы бежать
  на свидание со своим любезным другом. Невзирая на увечье, я порядком ее
  взгрел. Теперь это ей смешно, и она говорит, что я еще мало ее отколо-
  тил. Но в ту пору, сколько я ни колотил и сколько ни стерег, - а ведь я
  человек хитрый, - она оказывалась в десять раз хитрее моего, мошенница,
  и выскользала у меня из рук. В конечном счете она была не так глупа, как
  мне казалось. Голову она не потеряла, не знаю, как остальное; а