ими, и подавно. Иной раз мы молчим, мечтаем, размышляем, я - уткнувшись
  в книгу, она - в шитье; но языки втихомолку продолжают свою работу,
  словно два ручейка, которые движутся под землей и вдруг выбегают на
  солнце вприпрыжку. Мартина, посреди тишины, разражается хохотом; и пошли
  плясать языки!
   Я пытался было ввести в наше общество Плутарха. Мне хотелось приохо-
  тить Мартину к его чудесным рассказам и к моей патетической манере чи-
  тать. Но мы не имели никакого успеха. Ей были так же нужны Греция и Рим,
  как корове налим. Даже когда она, из вежливости, старалась слушать, че-
  рез минуту она была уже далеко, и мысль ее витала неведомо где или, вер-
  нее, обходила дозором, сверху донизу, дом. На самом животрепещущем мес-
  те, когда я мудро приберегал волнение и подготовлял, с дрожью в голосе,
  заключительный эффект, она вдруг перебивала меня и кричала чтонибудь
  Глоди или Флоримону, на другом конце дома. Я был обижен. Я перестал.
  Нельзя требовать от женщин, чтобы они делили с нами наши мечтания. Жен-
  щина - наша половина. Да, но только которая? Верхняя? Или другая? Во
  всяком случае, общий вес у нас, а мозг у каждого свой, своя копилка глу-
  постей. Как два побега одного ствола, общаемся мы сердцем...
   Общаюсь я отлично. Хоть я и старый черт, увечен, нищ, потерт, я все ж
  таки ухитряюсь напоследок окружать себя чуть ли не каждый день
  лейб-гвардией хорошеньких соседок, которые, расположась вокруг моей пос-
  тели, заводят веселые трели. Они приходят якобы