нужно. А только стариковское дело - дело трудное. Мир вокруг тебя меня-
  ется; и если ты сам не меняешься тоже, то места тебе нет! Но меня это не
  пугает. Я сижу себе в кресле. Мне в нем хорошо. И если для того, чтобы
  тебя не согнали, требуется переменить мысли, что же, я и переменю, я су-
  мею переменить их так, что останусь (это само собой) прежним. А покамест
  я наблюдаю из моего кресла, как мир меняется и молодежь спорит; я им
  дивлюсь и жду тихонько, потом минуту улучу и поведу их, куда хочу...
   Мои молодцы расположились передо мной, вокруг стола: направо -
  Жан-Франсуа, церковник; налево - Антуан, гугенот, тот, что живет в Лио-
  не. Оба сидели, не глядя друг на друга, сутулясь, не поворачивая головы
  и приросши к стулу. Жан-Франсуа, цветущий, толстощекий, с жестким взгля-
  дом и улыбкой на губах, говорил, не умолкая, о своих делах, хвастал, ки-
  чился своими деньгами, своими успехами, хвалил свои сукна и господа бо-
  га, помогающего ему их сбывать. Антуан, с бритыми губами и острой бород-
  кой, хмурый, прямой и холодный, говорил, словно сам с собой, о своей
  книжной торговле, о своих путешествиях в Женеву, о своих деловых и веро-
  исповедных связях и тоже хвалил бога; но уже другого. Говорили они по
  очереди, не слушая, что поет другой, и продолжая каждый тянуть свое. Но
  под конец и тот и другой, задетые за живое, повели речь о таких вещах,
  которые могли собеседника вывести из себя, один - о процветании истинной
  веры, другой - о преуспеянии веры истинной. При этом