ом они по-прежнему не
  обращали друг на друга внимания; и, не шевелясь, словно у них свело шеи,
  со свирепым видом, резким голосом кудахтали о своем презрении к богу
  противника.
   Посредине их стоял и смотрел на них, пожимая плечом и прыская со сме-
  ху, мой сын Эмон-Мишель, головорез, сержант Сасерморского полка (это ма-
  лый неплохой). Ему не стоялось на месте, он вертелся, как волк в клетке,
  барабанил по окну или напевал: "ну-ну, ну-ну", останавливался, глядя на
  обоих старших, занятых спором, хохотал им в лицо или резко обрывал их,
  заявляя, что два барана, мечены они или не мечены красным или синим
  крестом, если только они жирны, всегда годны и что это им еще покажут...
  "Мы едали и не таких!.."
   Анис, мой младший сын, взирал на них с ужасом.
   Анис, удачно прозванный, который пороха не выдумает.
   Споры его тревожат. Ко всему на свете он равнодушен.
   Он счастлив, когда может мирно зевать и скучать весь день-деньской.
  Он считает дьявольским наваждением всякую политику и религию, которые
  придуманы для того, чтобы смущать сладкий сон разумных людей или разум
  людей сонных... "Худо или хорошо то, что у меня есть, раз оно у меня
  есть, к чему менять? Постель, которую мы облежали, облежали мы, облежали
  для себя. Мне новых простынь не надо..." Но его не спрашивали и перетря-
  хивали его тюфяк. И, чтобы обеспечить себе покой, этот кроткий человек,
  в своем негодовании, рад был бы выдать всех смутьянов палачу. Сейчас он
  с растерянным видом слушал чужие речи; и как