только они становились
  громче, втягивал голову в плечи.
   Я, превратившись в слух и зрение, забавлялся тем, что старался разоб-
  рать, в чем эти четверо - мои, что у них моего. Как-никак, это мои сы-
  новья; в этом я ручаюсь. А если они произошли от меня, то, стало быть,
  они из меня вышли; но каким же, черт, путем они в меня вошли? Я ощупываю
  себя: как же это я выносил в своей утробе этого проповедника, этого пус-
  тосвята и этого бешеного ягненка? (Авантюрист - еще куда ни шло...) О
  коварная природа! Так они пребывали во мне? Да, я таил в себе их семена;
  я узнаю некоторые жесты, некоторые обороты речи и даже мысли; я узнаю
  себя в них под маской; маска удивляет, но под нею - тот же человек. Тот
  же, единый и многообразный. В каждом из нас сидят двадцать разных людей:
  и хохотун, и плакса, и такой, как пень, которому все равно, что ночь,
  что день, и волк, и овца, и собака, и потихоня, и забияка; но один из
  двадцати сильнее всех и, присваивая себе одному право говорить, ос-
  тальным девятнадцати затыкает рты. Поэтому они стараются удрать, как
  только видят, что дверь открыта. Мои четыре сына так и удрали. Бедняги!
  Mea culpa. Такие далекие, они мне так близки!.. Что ни говори, они
  все-таки мои детеныши. Когда они говорят глупости, мне хочется попросить
  у них прощения, за то что я создал их глупыми. Хорошо еще, что сами они
  довольны и считают себя красавцами!.. Что они собой любуются, этому я
  очень рад; но чего я не выношу, так это того, что они не терпят,