ы у
  ближнего было рыло, хотя ему оно и мило.
   Нахохлившись, грозя глазами и клювом, все четверо имели вид сердитых
  петухов, готовых кинуться друг на друга. Я спокойно созерцал, затем ска-
  зал:
   - Браво! Браво, мои овечки, я вижу, вы бы не дали себя остричь. Кровь
  хороша (еще бы, ведь это моя!), а голос и того лучше. Вас мы послушали,
  теперь мой черед! У меня чешется язык. А вы передохните.
   Но они не очень-то спешили повиноваться. Чье-то слово пробудило гро-
  зу. Жан-Франсуа, вскочив, схватил стул. Эмон-Мишель обнажил свою длинную
  шпагу, Антуан - свой нож; а Анис (глотка у него, чтобы мычать, телячья)
  вопил: "Пожар! Тонем!" Я видел, вот-вот эти звери перережутся. Я схватил
  первый подвернувшийся под руку предмет (это как раз оказался кувшин с
  голубками, предмет моего отчаяния и Флоримоновой гордости) и, сам того
  не желая, вдребезги разбил его о стол. А Мартина, прибежав, размахивала
  дымящимся котлом и грозилась окатить их. Они голосили, как стадо ослят;
  но когда кричу я, то нет длинноухого, который не спустил бы флага. Я
  сказал:
   - Здесь я хозяин, и я приказываю. Замолчите. Что это вы, с ума сошли?
  Или мы собрались, чтобы препираться о никейском символе веры? Я препира-
  тельства люблю; но сделайте милость, друзья мои, изберите предмет поно-
  вее. От этих я устал, они мне невмоготу. Спорьте, черт возьми, если это
  вам прописано для здоровья, об этом бургундском или об этой колбасе, о
  чем-нибудь таком, что можно видеть, выпить, тронуть, съесть: мы поедим,
  попьем,