ю и все заодно (ну, сыны мои, обнимемся!), что-
  бы длинный брюньоновский нос расстилал по полям свою тень и вдыхал вос-
  хитительный земной день!
   Они молчали, с хмурыми лицами, поджав губы; но видно было, что они с
  трудом удерживаются от смеха. И вдруг Эмон-Мишель, разразившись громким
  хохотом, протянул руку Жану-Франсуа, говоря: "Ну, старший нос, решен
  вопрос. Выводок ос, помиримся!" Они поцеловались.
   - Эй, Мартина! За наше здоровье! Тут я заметил, что, когда, рассер-
  дясь, я стукнул кувшином, я порезал себе руку. На столе была кровь. Ан-
  туан, торжественный, как всегда, приподнял мою руку, подставил под нее
  стакан, собрал в него алый сок из моей жилы и высокопарно заявил:
   - Чтобы скрепить наш союз, выпьем все четверо из этого стакана!
   - Что ты, что ты, - говорю, - Антуан, портить господне вино! Фу, про-
  тивно даже! Выплесни эту микстуру. Кто хочет пить мою кровь без примеси,
  пусть выпьет досуха и без примеси свое вино!
   Затем мы пили, и гуторили, и о вкусе вина не спорили. Когда они ушли,
  Мартина, перевязывая мне руку, сказала:
   - Старый злодей, ты, наконец, достиг своей цели, на этот раз?
   - О какой это цели ты говоришь? Помирить их?
   - Я говорю о другом.
   - О чем же тогда? Она указала на разбитый кувшин.
   - Ты меня прекрасно понимаешь. Не изображай невинность... Сознайся...
  Все равно сознаешься... Ну, скажи мне на ухо! Он не узнает.
   Я разыгрывал удивление, негодование, непонимание, отрицал; но я да-
  вился смехом... пфф... и подавился.
   Она