оть и давясь, глотаю все до капли. Моя королева тоже пьет
  и, раскрыв грудь, поит из красного соска своего красного сосунка, пос-
  леднего из моих внучат, который орет, сосет, слюнит и кажет голый зад.
  Пес под столом тявкает и лакает из плошки, вместо кошки. А кошка мурлы-
  ча, спина колесом, удирает с костью, забытою псом:
   И я думаю (вслух: я не люблю думать молча)
   - Жизнь хороша! Друзья мои! Одно лишь худо коротка. Ах, как хотелось
  бы побольше! Вы скажете "Чего ворчать! Твоя ли доля была плоха!" Конеч-
  но, так. Но лучше две. И почем знать? Быть может, если я попрошу под шу-
  мок, мне и дадут еще кусок... Но грустно то, что я-то тут, а где хорошие
  ребята, которых я знавал когда-то? Господи, как мимолетно время, и люди
  тоже! Где король Генрих и добрый герцог Людовик.
   И я пускаюсь, по дорогам былых времен, сбирать увядшие цветы воспоми-
  наний; и я рассказываю, я рассказываю, не уставая и повторяясь. Дети мне
  не мешают; и если я не могу подыскать слова или путаюсь, они мне подска-
  зывают конец повести; и я пробуждаюсь от грез под их лукавыми взглядами.
   - Что, дед? - говорят они мне. - Хорошо было жить в двадцать лет. У
  женщин, в те времена, грудь была красивей и полней; а у мужчин сердце
  было там, где нужно, и прочее также. Надо было видеть короля Генриха и
  его приятеля, герцога Людовика! Теперь из такого дерева людей уж не вы-
  делывают...
   Я отвечаю:
   - Вам смешно, озорникам? Это хорошо, посмеяться полезно. Что вы дума-
  ете, я не такой дурак, чтобы считать,