моему
  изумлению, мой старый учитель оказался весьма смущен вольностью этого
  произведения. Он не решался представить непочтительного Кола своей чо-
  порной аудитории. Особенно пугали этого вольнодумца эпизоды с кюре. Я
  словно с облаков свалился. В наших краях кюре не скромничали: они смело
  говорили, не запинаясь, на том пахучем языке, на котором мои деды Кола и
  Пайар вели беседы со своим Шамайем. Когда мой прадед, брэвский нотариус,
  отправился однажды в небольшое путешествие по Франции, чтобы проверить в
  Тулузе одно слово в "Центуриях" Нострадамуса (я когда-нибудь поведаю эту
  комическую эпопею), но этот старый якобинец, бравший некогда Бастилию и
  получивший от Фуше, в Кламси, титул "Апостола Свободы", этот попоглот
  усадил с собой в повозку своего кюре, не для того, чтобы его съесть, а
  для того, чтобы есть вместе с ним, и смеяться, и спорить. Они не могли
  обойтись друг без друга за столом и без того, чтобы не сцепиться. Для
  меня было весьма поучительной новостью, что "порядочная" парижская пуб-
  лика и свободные мыслители из университета в 1914 году куда усерднее
  требуют уважительного отношения к творцу, в которого они не верят. Ясно
  было, что приближаются большими шагами времена великой Западной Реакции.
   Наступила война, которая не могла не наступить. Еще за несколько лет
  до того "Жан-Кристоф" ее предсказывал. В Швейцарии, где я жил в июле
  1914 года и где я и остался, чтобы иметь (или присвоить себе) право го-
  ворить, я правил корректуры "Кола" почти