ское искусство" [33]. Я утверж-
  даю и посейчас, что в любом их мизинце больше мудрости, остроумия и фан-
  тазии, чем во всем Аруэ, Монтене и Лафонтене. (А я их люблю, этих трех
  братьев!)
   Надо ли добавлять, что когда я был ребенком, в клетке моей не умолкал
  старый голос, насмешливый и веселый, Тетки-Утки, - старой Розали из Бев-
  ронского предместья, - которая часто мне рассказывала, как Кола своей
  Глоди, сказку про Утенка и про Ощипанного цыпленка [34]. Ее крутой язык,
  голый, из фигового листка, с бургундской солью, не многим отличался в
  своем свежем архаизме от языка моего Кола. И я отчасти в ее честь избрал
  для моей повести как раз рубеж двух столетий, шестнадцатого и семнадца-
  того [35], где новизна и старина делят ложе; ибо от этого сладостного
  брака родилась речь, крепкая, задорная речь моей старой рассказчицы.
   Имя Brugnon (или Breugnon), - а это, как всем известно, название мя-
  систого и крепкого плода, помеси персика и абрикоса, - до сих пор живо в
  окрестностях Кламси, и я совсем случайно чуть было не купил домишко од-
  ного из внуков Кола. Обстановку моей повести нетрудно узнать еще и се-
  годня. Все эти леса, эти реки, эти селения - друзья моего детства. И хо-
  тя мой зеленый канал, окаймлявший старые городские стены и стены моего
  отчего дома, теперь осушен, - хотя славная горушка Самбер, пузатая и лы-
  сая, оперилась еловым париком, - хотя, увы, длинные шеи заводов размазы-
  вают свои дымные слюни по моему серо-голубому небу, - город и край не
  изменились.